Top

Русские писатели. Ахматова Анна Андреевна (1889-1966)

Автор: 

Ю.Л. Гаврилов

Рубрика: 

Русские тексты

2005

Ахматова Анна

Я Гумилеву отдавал визит,

Когда он жил с Ахматовою в Царском

…………………………………………..

Ахматова устала у стола

Томима постоянною печалью,

Окутана невидимой вуалью

Ветшающего Царского Села… 

Это – enfant terrible Серебряного века, Игорь Северянин, из безмятежной в 24 году Эстонии.

Здесь весь джентльменский набор дореволюционных представлений об Ахматовой – томная, печальная, утомленная; тут же (куда же без нее) вуаль и Царское Село. Этакая акварель не то Бакста, не то Сомова, а, может быть и Бенуа. 

Не знал эгофутурист, что той, прежней Ахматовой, нет более; что уже написаны программные “Мне голос был” и “Не с теми я, кто бросил землю…”, в которых была угадана дальнейшая жизнь и судьба.

 Утешный голос в 17 году обещал:

Я кровь от рук твоих отмою,

Из сердца выну черный стыд,

Я новым именем покрою

Боль поражений и обид.

 

Но равнодушно и спокойно

Руками я замкнула слух,

Чтоб этой речью недостойной

Не осквернился скорбный дух. 

Дух поэта, преисполненный скорби и суетные соблазны несовместимы, как гений и злодейство. Те, кому это было адресовано, не поверили Ахматовой: “царскосельская веселая грешница” и вдруг…

Через пять лет она высказалась еще более жестко и определенно:

А здесь, в глухом чаду пожара

Остаток юности губя,

Мы не единого удара

Не отклонили от себя.

 

И знаем, что в оценке поздней

Оправдан будет каждый час…

Но в мире нет людей бесслезней,

Надменнее и проще нас. 

Не “крылатую свободу” она выбрала, а невыносимую, лютую родину, и обрела надменность Данте, своими ногами попиравшего ад.

Вещая природа гения подсказала ей, что все, оставшееся за чертой, надо от себя отрезать, беспощадно, безвозвратно, себя от себя отрезать, стать другой. И не единого удара не отклонять, быть с той землей, в которую ляжешь, быть со своим народом, все пережить, все запомнить, выстоять, стать голосом времени – великим поэтом.

В неистовую ярость приводили Ахматову те западные исследователи ее поэзии, которые утверждали, что главная часть ее творчества состоялась до 17 года, что после революции она писала мало и не о том, о чем должна была бы писать.

Ее хотели запереть в тесной каморке полумонашенки, полублудницы; она, наверное, ненавидела хрестоматийную перчатку, надетую не на ту руку, как Фаина Раневская, ненавидела свое знаменитое: “Муля, не нервируй меня!”

Но ее описывали, словно музейный экспонат, не желая замечать то, что она говорила так внятно:

Флобер, бессонница и поздняя сирень

Тебя – красавицу тринадцатого года –

И твой безоблачный и равнодушный день

Напомнили. А мне такого рода

Воспоминанья не к лицу… 

Почувствуйте надменность, оцените бесслезность.

Коко Шанель, ее сестра в другой жизни, такая же худая, смуглая, угловатая, в такой вот парижской шляпке, под темной вуалью, в облаке знаменитого аромата… Все это не к лицу, вовсе не от недоступности, а просто – не нужно, не к лицу.

Оставлена была шаль – классика вне моды.

*** 

Самое суровое, что написала Ахматова – “Северные элегии”. “Реквием” – это крик боли, “Северные элегии” – это беспощадные размышления о времени, о своем месте во времени:

Так вот когда мы вздумали родиться… 

И точка зрения выбрана Ахматовой так, чтобы не иллюзий, не смещений, не сантиментов – чтобы ничего не мешало:

И вот когда горчайшее приходит:

Мы сознаем, что не могли б вместить

То прошлое в границы нашей жизни,

И нам оно почти так же чуждо,

Как нашему соседу по квартире,

Что тех, кто умер, мы бы не узнали,

А те, с кем нам разлуку Бог послал,

Прекрасно обошлись без нас – и даже

Все к лучшему… 

Попробуйте с этой точки зрения посмотреть на “Поэму без героя” – всплеск памяти такой силы, что Ахматова не смогла сдержать его, дала прорваться наружу, лечь на бумагу. “Поэма без героя”, наполненная загадками, умолчаниями, намеками, аллюзиями возможно спасла Анну Андреевну в то время, когда “безумие крылом души накрыло половину”.

Щадить себя Ахматовой было не свойственно:

Я гибель накликала милым

И гибли один за другим. 

***

Я званье то приобрела

За сотни преступлений,

Живым изменницей была

И верной – только тени. 

И жалеть себя не позволяла, она лишь фиксировала обстоятельства собственной судьбы:

Мир не ведал такой нищеты

Существа он не ведал бесправней… 

***

Из под каких развалин говорю,

Из под какого я кричу обвала,

Как в негашеной извести горю

Под сводами вонючего подвала. 

***

Я пью за разоренный дом,

За злую жизнь мою,

За одиночество вдвоем

И за тебя я пью, -

За ложь меня предавших уст,

За мертвый холод глаз,

За то, что мир жесток и пуст,

За то что Бог не спас. 

***

А я иду – за мной беда,

Не прямо и не косо,

А в никуда и в никогда,

Как поезда с откоса. 

Кошмар? Да, но через тернии к звездам, другого пути нет.

И в “Северных элегиях” она подведет черту под размышлениями о том, что сделало ее поэтом, голос которого все равно услышат и которому все равно поверят:

Меня, как реку,

Жестокая эпоха повернула.

Мне подменили жизнь, в другое русло,

Мимо другого потекла она.

И я своих не знаю берегов.

О! как я много зрелищ пропустила.

И занавес вздымался без меня

И так же падал. Сколько я друзей

Своих ни разу в жизни не встречала.

О, сколько очертаний городов

Из глаз моих могли бы вызвать слезы,

А я один на свете город знаю

И ощупью его во сне найду.

О, сколько я стихов не написала,

И тайный хор их бродит вкруг меня

И, может быть, еще когда-нибудь

Меня задушит…

Мне ведомы начала и концы,

И жизнь после конца, и что-то,

О чем теперь я лучше промолчу.

И женщина какая-то мое

Единственное место заняла,

Мое законнейшее имя носит,

Оставивши мне кличку, из которой

Я сделала, пожалуй, все, что можно.

Я не в свою, увы, могилу, лягу.

Но иногда весенний шалый ветер,

Иль сочетанье слов в случайной книге,

Или улыбка чья-то вдруг потянут

Меня в несостоявшуюся жизнь.

В таком году произошло бы то-то,

А в этом – это: ездить, видеть, думать,

И вспоминать, и в новую любовь

Входить, как в зеркало, с тупым сознаньем

Измены и еще вчера не бывшей

Морщинкой…

……………………………………………

Но если бы оттуда посмотрела

Я на свою теперешнюю жизнь,

Я б умерла от зависти. 

Вот где солнечное сплетение этой судьбы – зависть к самой себе, накануне позорного ждановского гонения, бесстыдства “кровавой куклы палача”, вынужденных, вымученных стихов о Сталине и борьбе за мир; зависть “капризной избалованной девочки”, которой ей суждено было бы остаться, если бы история не сорвала с ее плеч парижские тряпки, не обрядила бы в рубище, накинув на плечи, для насмешки, ложноклассическую шаль, короновав “Анной всея Руси”.

Она боялась переходить улицы, она боялась ездить в трамвае; она была обречена на бездомное и безбытное существование. Она не дождалась свободы, но дожила до признания, и Политбюро махнуло рукой на ее величавую славу и уже не интересовалось: “кто организовал вставание?”

Вокруг нее кружил “волшебный хор” молодых поэтов; роскошь человеческого общения, атмосфера влюбленности, “благодатная осень” – она дожила до сбора урожая.

Трусливая, лишенная чувства великого власть лавочников так и не поставила ей памятник напротив Крестов, как она завещала[1].

Неопалимая купина, она не сгорела “в скорбях, страстях”, не сломилась под “нестерпимым гнетом”, а пламя лишь закалило ее поэзию, благородный сплав невыносимой боли, неистовой любви, чистой красоты и неукротимой совести.

Ржавеет золото и истлевает сталь,

Крошится мрамор, к смерти все готово…

Всего прочнее на земле печаль

И долговечней – царственное слово. 

Вот только куда надменность наша подевалась?

 

***

Анна Андреевна Ахматова была слаба на передок (ее лексика), лжива, тщеславна и высокомерна. Она оставалась равнодушна к лагерным мукам сына; оклеветала Наталью Васильевну Варбанец, обвинив ее в доносительстве только потому, что не хотела ее в невестки.

Все это и не только это – правда, но все это остается за пределами данного текста.

Жизнь Марины Цветаевой рассматривали в цейсовский артиллерийский бинокль, жизнь Ахматовой – в перевернутый театральный.

Отчего так? Не знаю.


[1] В СПб на набережной Робеспьера 18 декабря 2006 года открыт памятник Анне Ахматовой работы скульптора Галины Додоновой и архитектора Владимира Реппо (авт.).


Информация из базы данных Персона: