Top

Русские писатели. Набоков Владимир Владимирович (1899-1977)

Автор: 

Ю.Л. Гаврилов

Рубрика: 

Русские тексты

И ангелу Лаодикийской церкви напиши: “…знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч;

о, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то изблюю тебя из уст Моих”.

Откровение Иоанна Богослова

 

Набоков Владимир
Русская литература от “Жития протопопа Аввакума” до “Возвращения” Андрея Платонова и “Одного дня Ивана Денисовича” Александра Солженицына написана кровью, той самой черной земной кровью полубезумного провидца Александра Блока.

А сочинения Владимира Набокова написаны чернилами, лучшими дорогими чернилами фирмы “Паркер”, по 3 доллара за склянку.

Флаконы чернил покойно стояли в каком-нибудь скупердяйском французском секретере съемной квартиры.

Неустроенный быт писателя (до публикации и экранизации “Лолиты”, после чего Набоков стал состоятельным человеком) никогда не определял его письмо-бумажных пристрастий, сложившихся еще в особняке из розового мрамора на Большой Морской.

Чернилами Набоков писал превосходно, стилист он был прирожденный (“Стиль – это человек” Бюффон), но откуда берутся фальшивые ноты? Прозу Бунина англоман находит парчовой – неточно, все, что о России у Бунина кровоточит; Ходасевича в весьма благожелательной рецензии он называет “поэтом для немногих”, будто существуют поэты “для многих”…

“У меня лучшая часть слов в бегах и не откликаются на трубу”, -  это признание и Цинцината Ц и, безусловно, его творца.

И этот порок письма определен предметом исследования: постоянное и единственное занятие Владимира Владимировича, по его собственному признанию – “обход самого себя”.

Он озирает себя с разных сторон и все обнаруженное заносит на бумагу, от этой на себе сосредоточенности и разбежались все лучшие слова.

Впрочем, “Дар” написан заинтересованным и насмешливым пером, однако породистый столичный, счастливый в семейной жизни барин мог и попристальнее вглядеться в провинциального поповича, у которого был сильный ум, незаурядные способности и воловье трудолюбие, но не было дара. И одаренный Годунов–Чердынцев (он же – В.В. Набоков) торжествует свое полное превосходство над несчастливым рогоносцем, ибо дар – выше семи пядей во лбу и мужицкого пота.

Однако, о Чернышевском один поэт сказал:

Его еще пока что не распяли.

Но час придет, он будет на кресте.

Его послал Бог гнева и печали

Царям земли напомнить о Христе. 

О Набокове никто и никогда такого не скажет. 

Признаюсь, мне утопические бредни Чернышевского интереснее “Лолиты”, они – горячи, в них – дуновение чумы, и какой кровью обернутся сны Веры Павловны через 60 лет! – их так просто из уст своих не изблюешь, небрежно утершись тыльной стороной ладони. 

“Сообразно с законом, Цинциннату Ц. объявили смертный приговор шепотом. Все встали, обмениваясь улыбками. Седой судья, припав к его уху, подышав, сообщив, медленно отодвинулся, как будто отлипал”.

Каково! “Как будто отлипал…”! Привыкши выковыривать изюм из жизни сладкой сайки… “Лакомое чтение” – словами самого Набокова.

А вот еще: “В дождливую погоду, особливо в августе, множество этих чудесных растеньиц вылезало в парковых дебрях, насыщая их тем сырым, сытным запахом - смесью моховины, прелых листьев и фиалкового перегноя… Но в иные дни приходилось подолгу всматриваться и шарить, покуда не сыщется семейка боровичков в тесных чепчиках или мрамористый "гусар", или болотная форма худосочного белесого березовика”.

Я пьянею от подобных пассажей.

В какие только ваты не заворачивался Владимир Владимирович – в англоманство, в шахматы, в энтомологию, в английский язык, он и стихи публиковал вперемежку с шахматными (весьма остроумными!) задачами. Как он холил и лелеял свои странности: не умел пользоваться телефоном (полагаю – умел), не мог сложить зонт (думаю – мог), не научился водить автомобиль, что в Америке воспринималось, как самое вызывающее чудачество..

Впрочем, снобом он не был, это поклеп. Как рецензент он был благожелателен ко всякой эмигрантской мелочи. Он был джентльмен, а это для русских несколько необычно.

А что до того, что он на лекции неизменно являлся с женой и рвал томики Достоевского, то ларчик открывается просто: жена Вера и была его аудиторией, а вовсе не американские оболтусы; уничтожение Достоевского – это магия, это – “чур меня”, он всегда боялся Федора Михайловича, но окропить его святой водой не решался, вот и выдирал страницы.

Но все втуне: какой-то золотушный бес уже объяснил доверчивым и простоватым жителям Кентукки и Пенсильвании, что именно Достоевский – певец загадочной русской души, а запомнить еще одну русскую фамилию было выше их сил аборигенов.

И Набоков, прямо-таки как его герой Цинцинат Ц.: “работая в мастерской, долго бился над затейливыми пустяками”.

***

Так получилось, что прозу Набокова я прочитал раньше, чем его стихи. И стихи были не горячи, не холодны: пейзажные уступали бунинским, лирические выглядели общим местом, не шли мурашки, не бил озноб, до тех пор, пока я не добрался до строк:

Но сердце, как бы ты хотело,

Чтоб это вправду было так:

Россия, звезды, ночь расстрела

И весь в черемухе овраг. 

Но это только зацепило, так – сквозное ранение.

Белой акации, цветы эмиграции. Слишком красиво. Романтизм, порожденный отдаленностью места проживания. В овраге, в чаду черемухи, никого не расстреливали – много чести. Все больше на полигонах, на пустырях, обнесенных глухим забором с венчиком колючки; по коридорам, по камерам, где только что из шланга замыли кровь предыдущего расстрела.

И не нужно путать божий дар с яичницей – расстреливало государство, а не Россия.

Это я не о Набокове, он писал:

С каких это пор

понятие власти стало равно

ключевому понятию родины?

Это я о клеветниках России. 

Я пролистал еще несколько страниц – мимо, мимо…

И вдруг открылось:

Отвяжись, я тебя умоляю!

Вечер страшен, гул жизни затих.

Я беспомощен. Я умираю

От слепых наплываний твоих. 

Обожгло и зазнобило. Сквозь спазмы, слезы и остановки дыхания я дочитал это страшное откровение.

Боже мой, какое отчаяние и какой безысходный ужас испытывал этот застегнутый на все пуговицы человек, так своевременно уплывший из России в Европу, а из Европы – в Америку.

Я заболел этими стихами, словно ком колючей проволоки проглотил, и он ворочался во мне, разрывая внутренности. Я представлял себе, как, засыпая, он ждал ее прихода: вот она, в чунях, неслышно войдет и начнет слепыми руками ощупывать дно угольной ямы, где притаился ее сын возлюбленный…

Кстати, об угольной яме – каков сукин сын! За хлеб, за кров, за университетские кафедры, за лаковые авто – большое вам наше  православное мерси. Угольная яма! Впрочем, шила в мешке не утаишь.

Я ни с того, ни с сего стал бояться, что меня вышлют из России. Ничего я так не боялся в жизни. Начнутся наплывания, дрожащие пятна берез, с ума сойти, слезами во сне задохнуться.

Я знал, что у нас с Набоковым одна родина – неласковая, неулыбчивая, немилосердная, но мы обречены России, и никогда нам от нее не спрятаться, ни в угольной яме, ни в мрачных пропастях земля, и никогда она от нас не отвяжется, как не умоляй.

Родиться в России – это  судьба, а от судьбы не уйдешь. Есть такие особенные люди, которым удается перегрызть пуповину, и они забывают Россию, и им она ночами не является; иные всю жизнь сводят с ней счеты с другого берега, так отбывая свою зависимость. 

Тот, кто вольно отчизну покинул,

Может выть на вершинах о ней. 

Я отчизны не покидал, подняться на мало-мальскую вершину давно нет сил, но я вою вместе с Набоковым. Этот вой у нас песней зовется…

***

Я пожалел Набокова и полюбил его. 

Почти античный Пушкин предрек нам:

Два чувства дивны близки нам,

В них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к родительским гробам.

 

На них основаны от века

По воле Бога самого

Самостояние человека-

Залог величия его. 

Я не устану повторять: самостоянье – ключевое слово, основание нравственных ценностей.

Так что будем стоять до конца. Не сметь падать ниц и валиться на колени!

Мы – на родной земле, и наш долг – стоять, сами собой стоять, любить, работать, учить, писать.

Умирать, так умирать с тобой.

И с тобой как Лазарь встать из гроба, -

как написал, обращаясь к России, другой поэт.

Набоков просил Родину пожалеть и отпустить его, зная, что она этого не может, она может только любить нас.

Насмерть.


Владимир Набоков 

К России 

Отвяжись, я тебя умоляю!

Вечер страшен, гул жизни затих.

Я беспомощен. Я умираю

от слепых наплываний твоих.

 

Тот, кто вольно отчизну покинул,

волен выть на вершинах о ней,

но теперь я спустился в долину,

и теперь приближаться не смей.

 

Навсегда я готов затаиться

и без имени жить. Я готов,

чтоб с тобой и во снах не сходиться,

отказаться от всяческих снов;

 

обескровить себя, искалечить,

не касаться любимейших книг,

променять на любое наречье

все, что есть у меня,- мой язык.

 

Но зато, о Россия, сквозь слезы,

сквозь траву двух несмежных могил,

сквозь дрожащие пятна березы,

сквозь все то, чем я смолоду жил,

 

дорогими слепыми глазами

не смотри на меня, пожалей,

не ищи в этой угольной яме,

не нащупывай жизни моей!

 

Ибо годы прошли и столетья,

и за горе, за муку, за стыд,-

поздно, поздно!- никто не ответит,

и душа никому не простит.


 


Информация из базы данных Персона: