Top

Русские писатели. Маяковский В.В. (1893 – 1930 )

Автор: 

Ю.Л. Гаврилов

ПОЭТ 

Маяковский Владимир

Я – величайший Дон Кихот, - громогласно аттестовал себя поэт. (“Весь я в чем-то испанском…”)

Напялил желтую кофту и “штаны из бархата голоса”, украденные у какого-то француза и громогласно (только так!) поведал читателю о рыцарских подвигах:“Я люблю смотреть, как умирают дети”, “отца …. обольем керосином и в улицы пустим – для иллюминаций”, “любую красивую, юную, души не растрачу, изнасилую и в сердце плюну ей!” – может быть, конечно, это все очень талантливо, особенно плевок в сердце, гармония, так сказать, благородного намерения и изысканной топорности формы, но смердит невыносимо.

Правда, одни говорят, что это – поэтическое озорство, другие зрят здесь удаль молодецкую. Вот уж воистину, для красного словца не пожалеешь и отца.

И все это – чтобы привлечь внимание публики, чтобы старички негодовали, критики рвали и метали, барышни шептались, падали в обморок и мечтали об изнасиловании, а юноши бледные кромсали мамашины юбки на блузы. В почитательницах недостатка не было – патологическая харизма Маяковского, и то обстоятельство, что часть человечества, прежде всего – женщины, рождаются исключительно для того, чтобы благоговеть и творить себе кумира, срабатывали без осечки.

Футуризм – искусство площадное, вульгарное, крикливое, и это лучше и глубже всех угадал Северянин. И королем поэтов был выбран он, а не Маяковский, хотя именно Владимир Владимирович сбрасывал с парохода современности Пушкина вместе с русской орфографией.

Северянину и Бурлюку футуризм был впору, Маяковскому – не по росту, мощное поэтическое дарование Владимира Владимировича было шире любой школы и направления, его нельзя было обрамить, его можно было реализовать или уничтожить, что Маяковский и проделал с присущим ему блеском.

Революция была им воспринята как футуристическая феерия; он стал чернорабочим революции, и волочил на себе поденщину “Окон Роста”, стал “штабс–маляром в Моссельпроме” и накропал бездарные “150 миллионов”.  “Комфуты” послали вирши Ленину, тот был краток: “Это хулиганский коммунизм. Вздор, махровая глупость и претенциозность”.

Но футуристическая феерия закончилась трагедией, жизнь отвергла фанерные декорации и бутафорию левого искусства, “жестяные рыбы” оказались несъедобными, и голодающее Поволжье обратилось к людоедству.

Главный футурист России, Владимир Ильич Ленин, спасая шкуру, личную и своей партии будетлян и прожектеров, вернул истерзанной стране семью, частную собственность и государство.

Поэты принялись осмыслять печальные итоги – Волошин, Ахматова, Цветаева, Мандельштам и даже Есенин, но не Маяковский – кованным американским ботинком наступил он на горло собственной песне.

“Я – поэт. Тем и интересен”, - так начал Маяковский свою автобиографию, но в момент написания этих слов именно как поэт он был совсем не интересен. Он был творцом дряни о дряни.  Поэзия кончилась на хорошем отношении к лошадям. Конечно, были и неожиданные рифмы, и блестки остроумия, и сильные строки. Перефразируя его самого, скажем: ворочаем единого слова ради тыщи страниц пустой руды…

Среди прочих поэтических поступков он принял участие в травле Булгакова с идейных позиций жгучей зависти и глубокого недовольства собой.

Так что осталось от Маяковского?

На века выкованные из нержавеющей ненависти “Вам” и “Нате”, истерика, невыносимый ужас одиночества и скулеж (вечно чего-то недодали) ранних поэм. Лучшая и единственная к ним иллюстрация – “Крик” Эдварда Мунка. “Непрожеванный крик, не слова – судороги, слипшиеся комом”, - это уже сам Владимир Владимирович.

Истерика, не спорю, сделана здорово, но одна истерика, другая истерика, третья – утомляет.

Предчувствия поэта его не обманули. 

Я хочу

быть понят родной страной,

а не буду понят, -

что ж,

по родной стране

пройду стороной, как проходит

косой дождь. 

Так и прошел.

ЧЕЛОВЕК 

На приемном экзамене в гимназию он не сумел ответить на вопрос священника, что такое “око”. И на всю жизнь “возненавидел все древнее, все церковное, все славянское – отсюда пошли мой футуризм, мой атеизм, и мой интернационализм” – и это совсем не шутка.

Еще в нежном возрасте он успел возненавидеть на всю жизнь поэтичность, русский стиль, казаков, цукатные хлебы, а также точки и запятые.

Лиля Брик говаривала, что у Маяковского нет биографии, – она сама хотела быть биографией поэта. Лиля была тонкой, художественной натурой: что-то лепила, где-то снималась и вдохновенно стучала в ГПУ на всех, включая Маяковского. Она была артистичной и одухотворенной женщиной–вамп: любила вестфальскую ветчину, провесной балык, зернистую икру, шелковые чулки, парижский парфюм, парчовые платья, “автомобильчат”… И все это в зубах приносил ей Маяковский.

Классические садомазохистские отношения, где она – госпожа, а он – раб с правом суицидного шантажа.

“А сердце рвется к выстрелу, а горло бредит бритвой”

Отсюда хамское остроумие Владимира Владимировича на знаменитых диспутах. Он издевался над оппонентами, он топтал их с болезненным сладострастием – мстил за собственное унижение и несвободу.

Лучший друг Маяковского, муж Лили, Осип Брик, отдыхая душой после своих занятий в пыточных застенках, баловался филологией; Яков Агранов, убийца Гумилева, Чаянова, Кондратьева, “специалист по интеллигенции”, посадивший историков Платонова и Тарле, был своим человеком в доме Бриков.

Квартира Бриков “окончательно превратилась в отделение московской милиции” (Борис Пастернак).

Когда высокомерное и искреннее презрение молодого Маяковского к людям труда в мгновение ока сменилось страстной любовью к пролетариату, насквозь буржуазная Лиля это только приветствовала – стало много, очень много денег.

Лиля никогда  бы не позволила Маяковскому жениться на другой женщине, Брики не могли лишиться источника доходов, и, главное, без Маяковского пришел бы конец чекистскому салону Лили Брик.

В 1929 году Маяковский признался Татьяне Яковлевой, что разочаровался в советской власти (а собственно Россию он никогда не любил: “я не твой, снеговая уродина”); Юрию Анненкову Владимир Владимирович сказал, что он больше не поэт, а чиновник.

Для выстрела достаточно, оставалась какая-нибудь малость.

Цветаева написала: “12 лет подряд человек Маяковский убивал в себе Маяковского – поэта, на 13й поэт встал и человека убил”. Слишком романтично, слишком красиво, чтобы быть правдой. Ахматова посмотрела на вещи проще: “Всемогущий Агранов был Лилиным очередным любовником. Он по Лилиной просьбе не пустил Маяковского в Париж к Яковлевой, и Маяковский застрелился”

А ведь Владимир Владимирович даже не обращался в МИД за выездной визой весной 30 года. Видимо, ему на словах доходчиво объяснили, что в его услугах заграничного курьера Лубянки нужды больше нет, и в Париж он не поедет никогда.

Узнав о самоубийстве поэта, Осип высказался как настоящий друг и настоящий Брик: “Можно здорово использовать смерть Володи...”

История доктора Фауста: Маяковский продал дьяволу душу и поэтический дар в придачу, а взамен получил от Сталина титул “лучшего и талантливейшего”, и его, как бы в насмешку, стали насаждать “насильно, как картошку при Екатерине II” (Борис Пастернак).

А еще он получил пистолет от Якова Агранова, из которого и застрелился.

Чудом состоявшийся как поэт (родись он на семь лет позже!), как человек он и вовсе не состоялся.

А три последних странички (“Уже второй…”) принадлежат жизни вечной.