Top

Ты рядом, даль социализма... 22 июня

Автор: 

Ю.Л. Гаврилов

Рубрика: 

Русские тексты

Белая ночь приготовила ложе на Псковщине…

Но уснуть ей было не суждено: в московской типографии ротация с жутким грохотом начала печатать воскресный номер “Правды” с передовой статьей “Всенародная забота о школе”; с аэродромов Польши и Румынии тяжело взлетали немецкие бомбардировщики – бомбить наши спавшие города и войска на границе.

Под Брестом танки вермахта получили приказ о 15 минутной задержке наступления: было решено пропустить последний товарняк с советской стороны, цистерны с авиационным бензином.

Крохоборы…

“22 июня, ровно в четыре часа, Киев бомбили; нам объявили, что началася война…”

 Объявили позже: вы видели на фото и кинокадрах, с каким выражением общей беды на лицах слушают советские люди речь Молотова.

Умом они пока осознали только то, что коварный враг внезапно напал на нашу родину, некоторые даже надеялись, что все закончится быстро, к осени Красная армия возьмет Берлин – но это была, в основном, одураченная пропагандой молодежь.

Большинство мужчин подлежало мобилизации; все догадывались что работа станет еще изнурительнее, грядет неизбежная карточная система и голод. Женщины нутром почуяли, что разлука с мужьями, сыновьями, любовниками, братьями, отцами, женихами будет вечной – никто не вернется назад.

И первыми исполнили душераздирающее “Прощание славянки” рыдающие и хрипящие, стонущие и плачущие, визжащие до грудного сипа паровозные гудки, колесные перестуки разрезали живую человеческую душу, замирали вдали, а потом и хвостовой кондукторский фонарь сливался с рельсами, оставляя пустоту отчаяния.

Но еще никто не знал, никто не понял в полной мере, что этот день сломал жизнь всем от мала до велика. Сломал всей стране, искорежил ее судьбу на десятилетия вперед, что ужасы ада станут повседневной жизнью, а для того, что пережили блокадники и пленные, нет слов на человеческом языке.

Мальчишки еще не знали, что встанут на снарядные ящики и будут по 12 часов работать у станков, а потом спать, полакомившись жмыхом, в остывающем шлаке плавильных печей. Мужчинам и совсем еще юнцам, поросли нации, суждено было погибнуть.

О женщинах и сказать страшно: что значил для них этот день. Все надежды, все мечты, все упования – все в единый миг обратилось в пепел сгоревших летчиков и танкистов, в незахороненный прах пехоты, в безвестность сомкнувшихся вод.

У моих родителей до этого дня была другая жизнь, другие семьи, другие дети.

Топор 22 июня отрубил так, что не срослось; смерч 22 июня все разметал, разорвал, разбросал по стране; и мои родители встретились в эвакуации на Урале, так что я – сын этого черного дня, и мои внуки – его потомки. 

*** 

Может быть, поэтому я уже много лет не сплю в эту ночь. Не потому, что обязан памятью, но не спиться.

Я вижу горящие казармы, тонкошеих солдатиков в одних подштанниках, накануне в субботнюю баньку выданных старшиной, хрипящим сейчас в луже крови; и мессеры расстреливают их, бегущих врассыпную, одуревших, обгоревших, безоружных, не понимающих, что случилось…

Но вот начал бить на фланге заставы короткими очередями “Максим”, прозвучала команда “в ружье!” – эти зеленые фуражки еще успеют убедиться, что враги – тоже смертны. Заставу немцы возьмут, но на сутки позже намеченного срока.

И вижу летчиков, которые в бессильной злобе смотрят на чадные костры на взлетной полосе – это горят их “Яки”.

Лейтенант молодой, с персиковым пушком на щеках, взлетел на уцелевшем в ремонтной зоне истребителе и понял, что взлетел без боезапаса. Это разгадали немцы и стали куражиться. Но вот один мессер решил проверить, насколько крепки нервы у русского. И он пошел в лоб, и “Як” не отвернул, и слепящая белая ярость была последним, что увидел лейтенант в своей короткой жизни.

И какая-то песчинка в песочных часах блицкрига не упала, а зависла в воздухе – против всех законов естества.

И еще тот капитан-сапер, со спекшимся обугленным ртом. Осатаневший от наглости немцев, раздавленный своим бессильем, не имея связи, а, значит, и приказа командования, он на свой страх и риск рванул мост над Бугом.

И еще одна песчинка раздумала падать.

А доктор Геббельс опубликовал знаменитую фотографию дня: пулеметное гнездо, “Максим” и трое убитых русских солдат…

Зря он это отпечатал в миллионах экземпляров: эти трое расстреляли все, до железки, их разметало гранатой; они не побежали,  они не подняли руки как многие, они выполнили свой долг до конца, и их песчинка не легла туда, куда ей назначил немецкий Генштаб.

Мы с материнским молоком всасываем и на уроках истории нас учили: мертвые сраму не  имут…

Но уже потянулись скорбные колонны пленных, а потери первого дня были чудовищны… 

Мы до сих пор так и не пришли в себя от потрясений, которые начались 22 июня 1941 года.

А моя легкомысленная мама, получив в субботу стипендию, отправилась в воскресенье гулять по Невскому, там и узнала о начале войны, как раз у того места, где висит сейчас знаменитая табличка, о том, что эта сторона улицы наиболее опасна при обстреле.

И на все деньги, сама не зная зачем, купила в “Елисеевском” шоколад “Золотой ярлык” – одну из тех песчинок, благодаря которым они с бабушкой пережили первую, самую страшную блокадную зиму.

А мой брат-грудничок и прабабушка умерли, и смерть им принесла ночь на 22 июня, самая короткая в году.

 

Конечно, кому-то это совсем неинтересно; конечно, можно жить вне истории, как многие живут вне совести и стыда, как существовали во время войны разные мокрицы, забившиеся по щелям, избежав общей беды, но либо русские будут помнить 22 июня, либо они умрут…

Чувство истории дается не всем, как и чувство нравственное, и  понимание прекрасного,  и любовь к родному пепелищу.

Каждому свое…