Top

Русские писатели. Пастернак Борис Леонидович (1890-1960)

Автор: 

Ю.Л. Гаврилов

Рубрика: 

Русские тексты

Пастернак Борис
Сталин позвонил Пастернаку – статуя Командора заговорила; Сталин спросил Пастернака об арестованном Мандельштаме, Пастернак отвечал со свойственным ему поэтическим косноязычием (Заболоцкий: когда Пастернак мне что-нибудь говорил, я ждал, пока он закончит, а потом просил повторить понятно и по порядку). Пастернак сказал Сталину, что хочет с ним поговорить о жизни и смерти – это было дерзко и нелепо, как ода “Вольность” Пушкина.

Сталин повесил трубку, а Пастернак написал роман.

Фабула “Доктора Живаго” проста, как фабула Библии: человек и время, свеча поэзии и ураган революции; сюжет романа поворачивается подчас на искусственных шарнирах, что едва ли было важно автору; проза романа насыщена поэзией, как грозовая туча электричеством, не мудрено, что, в конце - концов, вспыхивает ослепительная молния и гремит оглушительный гром – стихи Юрия Живаго о Боге, любви, страданиях, о нестерпимой красоте Божьего мира, о жизни и смерти.

Из-за бесконечных проволочек и запретов на родине роман вышел в свет в Италии (1957), был мгновенно переведен на все существующие языки, Пастернак был удостоен Нобелевской премии (1958) – первый русский писатель после белоэмигранта Бунина.

И понеслось! Взыграли сталинские дрожжи - как смел: а) оболгать революцию, б) опубликовать клевету за границей. А зависть!? Травля была обставлена по всем правилам: “Я Пастернака не читал, но осуждаю”,  – простые советские люди; “гадит, где ест” – партия и комсомол; “не достоин быть советским писателем” – братья по перу; угроза высылки из СССР – Хрущев. Последнее сломило Пастернака, он отказался от премии: “Я мечтал поехать на Запад как на праздник, но на празднике этом повседневно существовать ни за что бы не смог. Пусть будут родные будни, родные березы, привычные неприятности и даже – привычные гонения”. 

Я пропал, как зверь в загоне.
Где-то люди, воля, свет.
А за мною шум погони,
Мне на волю хода нет.
………………………………
Что же сделал я за пакость,
Я убийца и злодей?
Я весь мир заставил плакать
Над красой земли моей. 
 

***

Пастернак родился косноязычным, и говорить правильно и внятно так и не научился.

Он это знал: “Я всегда говорю неудачно, с перескоками, без видимой связи и не кончая фраз”. Здесь главное – “без видимой связи”: значит, невидимая, то есть очевидная самому поэту, связь была.

Так случается, когда мысль обгоняет слова, как молния – гром. Слушателям Пастернака доставался лишь звуковой лом мгновенно блеснувшей ослепительной вспышки.

Сложность его раннего стихотворчества – это не нарочитое эпатажное выламывание Маяковского; не вдохновенное, не от мира сего, бормотание Хлебникова, а неумение Пастернака просто сказать о любви, творчестве, природе и Боге.

Еще труднее для него было сложное сказать доходчиво. Поэтому Пастернак всегда легко соглашался с упреками в непонятности своих стихов: “Да, это так, это я виноват”. 

“Как визоньера дивиация” неизбежно требовало комментария. Сказать “пророчество предсказателя” он почему-то не мог, “визоньер” казался ему точнее.

Но в нем самом зрело предвиденье: 

Есть в опыте больших поэтов
Черты естественности той,
Что невозможно, их изведав,
Не кончить полной немотой.
В родстве со всеми, что есть, уверясь,
И знаясь с будущим в быту,
Нельзя не впасть к концу, как в ересь,
В неслыханную простоту. 
 

Фазиль Искандер как-то заметил: “общение с поэзией раннего Пастернака напоминает разговор с очень пьяным и очень интересным собеседником. Изумительные откровения прерываются невнятным бормотанием, и в процессе беседы мы догадывается, что не надо пытаться расшифровывать невнятицу, а надо просто слушать и наслаждаться понятным”.

А Пастернак прилагал огромные усилия, дабы “прочистить горло”, потому что человек до крайности эгоцентричный (не эгоистичный, Боже упаси) он чувствовал кровную связь с Россией, и преклонение перед ее народом и ее историей. 

Сквозь прошлого перипетии
И годы войн и нищеты
Я молча узнавал России
Неповторимые черты
Превозмогая обожанье,
Я наблюдал, боготворя… 
 

“Обожанье и боготворя” - именно в данном случае – не фигура речи, а суть поэта и человека Бориса Пастернака.

Такой вот парадокс, подаривший нам великого стихотворца.

Война, почва и “Доктор Живаго” позволили поэту прорваться к “неслыханной простоте”.

Удивительные строки были написаны им в эвакуации: 

Обитатели севера строгого
Накрытые небом, как крышей,
На вас, захолустные логова,
Написано: сим победиши. 
 

Тут впору обидеться: “захолустные логова”, а замечательно другое – поэт трезво и определенно понимал, откуда придет победа – из безответной жертвенности русской провинции: “сим победиши”.

Очарование социализмом, Сталиным вылетело из головы, как дурной хмель перед лицом страшного горя.

Слово “почва” не имеет никакого отношения к “почвенничеству” как разновидности славянофильства.

Почва – это просто земля, огород, лопата, тяпка – физический труд, который любил Пастернак.

Близость к земле, переворачивание ее пластов, наблюдение за мудростью её сокровенной жизни весьма способствует пониманию: 

И того, что вселенная проще,
Чем иной полагает хитрец,
Что как в воду опущена роща,
Что всему свой приходит конец.
Что глазами бессмысленно хлопать,
Когда все пред тобой сожжено,
И осенняя белая копоть
Паутиною тянет в окно.
 

Хромая и фантастическая проза “Доктора Живаго” напоминала устную речь Пастернака с ее “перескоками” и требовала новизны “поэтической тетради”.

Блестящие, великолепные строки наподобие: “Февраль. Достать чернил и плакать…” или “Пью горечь тубероз, осенних горечь…” в романе были бы не к месту.

“Доктор Живаго” требовал стихов окончательных, страшных, как кровь горлом, чтобы о любви можно было сказать так: 

Как будто бы железом,
Обмокнутым в сурьму,
Тебя вели нарезом
По сердцу моему. 
 

Испытана сурьмой и железом любовь неслыханного века мировых и гражданских войн и испепеляющих революций.

И как в этом мире, казалось бы, навсегда покончившем с человеком, в этой “бездне унижений” не погасла свеча, горевшая когда-то в феврале, а отныне – в вечности[1]; какова же была сила творческой энергии, чтобы писать стихи после вселенских катастроф: 

Сколько надо отваги,
Чтоб играть на века
Как играют овраги,
Как играет река. 
 

Роман стал итогом жизни, в нем развязаны все концы и начала, в нем прозвучали мотивы “полной гибели всерьез” и, казалось бы, невозможной надежды: 

Зачем же плачет даль в тумане
И горько пахнет перегной?
На то ведь и мое призванье,
Чтоб не скучали расстояния,
Чтоб за городскою гранью
Земле не тосковать одной.
 
Для этого весною ранней
Со мною сходятся друзья,
И наши вечера – прощанья,
Пирушки наши – завещанья,
Чтоб тайная струя страданья
Согрела холод бытия. 
 

Что к этому добавить?

Разве что слезы…