Top

Казенный дом

Автор: 

Ю.Л. Гаврилов

"Огонек", № 47 (3252) ноябрь 1989, с. 12-15. 1989

Российская империя была учреждением полицейским. Но на русскую полицию и на ее отношения с обществом никак нельзя смотреть сегодняшними глазами и оценивать сегодняшней оценкой: Гулаг приучил-таки нас к чудовищной своей цифири — над миллионами жертв были ведь еще и миллионы надзирателей. Все тюрьмы Российской империи были рассчитаны к концу XIX века на сто тысяч заключенных, и, кроме 1907—1908 годов, вакантных мест в них было предостаточно. Государство же было полицейским потому, что на полицию были возложены обязанности, ей несвойственные, и трактовались они сугубо расширительно.

 Департамент полиции был самым сложным и важным подразделением Министерства внутренних дел. Кроме общей полиции, имелись отдельный корпус жандармов, полицейская стража, сыскная, судебная, речная, портовая, дворцовая полиция, горно-полицейская стража, фабрично-заводская полиция, тайная (охранная) полиция...

А. П. Чехов в письме к А. С. Суворину: «У нас в участках дерут; установлена такса: с крестьянина за дранье берут 10 коп., а с мещанина 20 коп.— это за розги и труды. Дерут и баб».

В. М. Дорошевич:

«Какими бы болезнями ни заболевало бы Российское государство:

— Полицию!.. Богословских споров дело.

— Полицию!.. Аграрные волнения.

— Полицию!.. Социализм.

— Полицию!..»

Полиция лечила от всего.

От малоземелья, от сомнений в церковных догматах, от фанатизма и увлечения «западными утопиями».

Со всеми этими недугами полиция худо-бедно справлялась.

Неплохо было поставлено дело с раскрытием уголовных преступлений.

Сыскная полиция хорошо знала своих подопечных, уровень уголовной преступности был просто несопоставим с нынешним, адвокатура жила гражданским процессом, тяжкие преступления против личности составляли незначительную часть всех противоправных действий.

Однако с одной болезнью, свалившейся на русское общество — политическим террором,— полиции справиться так и не удалось.

Убийство — древнейший способ политической борьбы, но между кинжалом Брута и терроризмом лежит пропасть.

Четвертого апреля 1866 г. Дмитрий Каракозов безуспешно стрелял в Александра II.

После этого началась настоящая охота на царя, и между выстрелом Каракозова и бомбой Гриневицкого (1 марта 1881 г.) безвинно пали десятки солдат, дворцовые слуги, мирные обыватели, дети.

Каракозов был повешен, начались повальные аресты, ужесточились меры против печати. Действие рождает противодействие...

Каракозов и реакция охранки на терроризм породили Нечаева и нечаевщину.

Вольнослушатель Петербургского университета, учитель приходского училища, фантазер и фанатик Сергей Нечаев вместе с Петром Ткачевым попытался зимой 1868-1869 гг. оседлать студенческое движение. Нечаев истово верил в неизбежность пугачевщины весной 1870 года. В реальной русской жизни нельзя было найти никаких подтверждений возможности скорого народного восстания, но Нечаеву и нечаевцам действительность была неинтересна, в горячечном их воображении для пожара все было готово, не хватало поджигателей.

Вернувшись из заграницы, куда он бежал в начале 1869 года, Нечаев пытается слепить тайную организацию. характер которой очевиден из ее названия— «Народная расправа».

Взаимные ланкастерские обучения Нечаева с М. А. Бакуниным не пропали даром: «Катехизис революционера», плод взаимной любви, разрешал борцам за свободу и справедливость против тирании и насилия любую ложь, клевету, шантаж, подлость, шпионаж, оправдывал всякое злодеяние во имя благой цели.

Несмотря на чудовищную энергию и ломовое упорство, Нечаев со студентами не справился: не убедил, не подчинил, не обманул.

И тогда Нечаев замыслил почти ритуальное убийство: облыжно обвинив студента Петровской земледельческой академии Ивана Иванова в измене, он решил кровью товарища повязать заколебавшихся членов подпольной пятерки. Ночью 21 ноября 1869 года Иванов был убит — жестоко, неумело.

Петр Ткачев теоретически пытался обосновать подобные акты. К примеру, он считал, что после победы заговорщиков и торжества социализма громадная масса людей — всё население старше 25 лет — будет непригодна к новой жизни по причине нравственных и религиозных пережитков в сознании. И желательно было бы всех зажившихся на этом свете, т. е. всех, кому пошел 26-й год (кроме профессиональных революционеров), ликвидировать, а дабы молодое поколение получило возможность продемонстрировать свою приверженность «новому разумному порядку общежития», детям предоставлялось предпочтительное, право ликвидировать родителей. Тоже, так сказать, круговая порука кровью, но нетрудно заметить, насколько Ткачев как теоретик масштабнее своего соратника Нечаева как практика. Впрочем, оба они были «выше морали»...

В истории русского терроризма, политических убийств бывало всякое: подлость и самопожертвование, предательство и благородство, авантюризм и неутолимая жажда справедливости.

Вера Засулич, ранившая обер-полицмейстера Ф. Ф. Трепова (24 января 1878 г.), мстила за смертельную обиду беззащитного человека, заключенного и несла свой крест открыто — до конца: тюрьма, суд. Сергей Кравчинский, заколовший кинжалом шефа жандармов Н. В. Мезенцева (4 августа 1878 г.), уже не собирался использовать суд как трибуну для проповеди народнических идей. После акта возмездия он благополучно сбежал за границу. Но что интересно — русская революционно настроенная публика рукоплескала им обоим с одинаковым восторгом.

Стремление разбудить общество, даже ценой собственной жизни, нередко оборачивалось гибелью невинных людей.

После неудачного покушения А. Соловьева на императора (2 апреля 1879 г.) народовольцы решили взорвать царский поезд. В результате мощного взрыва (19 ноября 1879 г.) были убитые, раненые, искалеченные, но Александр II не пострадал: его в этом поезде не было (царский и свитский поезда поменялись местами в пути).

5 февраля 1880 г. чудовищной силы взрыв потряс Зимний дворец. Царская резиденция погрузилась во мрак. Степан Халтурин внес во дворец столько взрывчатки, что взрывная волна пробила два этажа, обрушился пол в столовой, где царь должен был в это время принимать гостей, но родственники опоздали к обеду...

Десятки солдат, рабочие, дворцовые слуги, истопники не в счет, потому что нет у политического террора таких поминальников, куда вписывают имена невинных жертв.

1 марта 1881 г. утром Александр II одобрил доклад М.Т. Лорис-Меликова, министра внутренних дел, предлагавшего сделать заметное продвижение к представительному правлению. Согласно докладу, утвержденному царем, создавалась комиссия для рассмотрения законопроектов, составленная выборных представителей земств и городов. Лица из выборных депутатов, обнаружившие «особенные познания, опытность и выдающиеся способности», приглашались в высший орган империи — Государственный совет. Первый, самый трудный шаг к Конституции был сделан. Успокоение общества стало возможным.

После доклада Лорис-Меликова царь собирался ехать на развод лейб-гвардии Измайловского полка, шефом которого он был. Морганатическая супруга Александра, княгиня Юрьевская, и Лорис-Меликов отговаривали императора, но тот твердил, что Петербург — его столица, а не вотчина революцион­еров.

Арест Желябова 27 февраля 1881 года, казалось, парализовал «Народную волю». Но, агонизируя, она успела сделать последний выпад.

Софья Перовская махнула кружевным платочком, Николай Рысаков бросил под экипаж царя замаскированную под пасхальный кулич бомбу; ударила струя крови из шеи мальчика-разносчика, которому осколком срезало голову, карету развернуло и швырнуло на бок, остолбенели невольные свидетели кошмара, а император уже расспрашивал подведенного к нему метальщика:

- Кто он таков?

А к императору сомнамбулической походкой приближался Игнатий Гриневицкий, с куличом, завернутым в белый платок...

Смертельно раненного Александра II привезут в Зимний дворец, и еще до того, как от мертвого тела Гриневицкого отделят голову и поместят ее в спирт двойной выгонки, чтобы предъявлять при опознании, на Зимнем поползет вниз императорский штандарт, и толпа народа, собравшегося на Дворцовой площади, испустит вопль ужаса.

Наступила пора патриархального попечительства Александра III.

Начинает прорисовываться дурная бесконечность своеобразной диалектики: террор создает своего противника— охранку, охранка своими репрессивными методами стимулирует террор, борьба идет с переменным успехом, на смену погибшим бойцам выходят новые.

Когда перевес оказывается на стороне охранки, она, заскучав без достойного соперника, начинает преследовать либералов, земских деятелей, студентов, журналистов и постепенно взбудораживает общество.

Еще 6 августа 1880 года при Александре II было упразднено III отделение и уволены все его 72 сотрудника — штатные, внештатные и вольнонаемные. Победа революции? Но вместо III отделения создан Департамент государственной полиции с тремя делопроизводствами (отделами). Растет число террористов — растет число делопроизводств, появляется Особый (политический) отдел, а в нем семь отделений, да еще секретный (агентурный) отдел, инспекторский отдел.

Множится штат охранного отделения. Генерал А.В. Герасимов, начальник петербургской охранки в 1905—1909 гг., в своих воспоминаниях «На лезвии с террористами» пишет:

«Аппарат охранного отделения был очень велик. Под моим начальством находилось не менее 600—700 человек. Здесь были и уличные агенты (филеры, свыше 200 человек), и охранная команда (около 200 человек), и чины канцелярии (около 50 человек) и т. д. Верхушку составляли жандармские офицеры (их было человек 12—15) и, кроме этого, чиновники для особых поручений (5—б человек). Такое количество служащих мне казалось достаточным для осуществления задач, стоявших перед политической полицией в Петербурге, но личный состав был далеко не удовлетворителен…»

600—700 человек — во время революции, террора, волнений в 1,5-миллионном городе. «Аппарат... был очень велик».

Александр III был склонен к семей­ным мерам воспитания подданных. Уз­нав о суде над участниками волнений в Ростове-на-Дону, он сказал: «Гораздо полезней и проще хорошенько посечь, а не предавать суду».

С каждым новым законом расширя­лись власть и полномочия полиции.

По «Положению от 14 августа 1881 года», которое дожило до февраля 17-го года, при Министерстве внутрен­них дел было образовано Особое сове­щание с правом высылки любого лица без судебного крючкотворства в любые самые отдаленные места сроком на 5 лет. Понятно, это не сталинское БОСО с правом смертного приговора, но все же...

В 1889 году, после создания институ­та земских начальников, было поконче­но с независимостью крестьянского схода и волостного суда.

Казалось, что волевому, твердому ха­рактером царю удалось усмирить стра­ну.

«В те годы, дальние, глухие, в серд­цах царили сон и мгла»...

Александр III не знал, как далеко зашли игры у наследника Желябова и Перовской, главы «Народной воли» — Сергея Дегаева и инспектора столичной охранки Г. П. Судейкина. Разоблачен­ный провокатор Дегаев застрелил Су­дейкина и сбежал в Америку. Скандал получился колоссальный!

Правительство надеялось, что это был последний политический выстрел. Василий Генералов, Александр Улья­нов и их товарищи по «Террористиче­ской фракции» никаких шансов на ус­пех цареубийства в 1887 году не имели, так как полиция знала об их замысле с момента его возникновения.

14 февраля 1901 года бывший сту­дент Московского университета Петр Карпович смертельно ранил министра народного образования Н. П. Боголепова. Боголепов был человек весьма ре­акционный, но само по себе его убий­ство было очевидной бессмыслицей. Оно стало сигналом атаки: революция накопила силы, чтобы вернуться к тер­рору, сложному и дорогостоящему сред­ству политической борьбы.

2 апреля 1902 года перед заседанием Комитета министров Степан Балмашёв, передавая министру внутренних дел Д. С. Сипягину фальшивый пакет от ве­ликого князя Сергея Александровича (будет убит Иваном Каляевым 04.02.1905 г.), смертельно ранил Сипягина. Министр умер в больнице, Балма­шёв был повешен.

Пошло-поехало кровавое колесо, опять давя бессудно и правых, и вино­ватых, и случайных свидетелей, и уби­тых по ошибке.

За самыми громкими покушениями стояла таинственная фигура под псев­донимом Иван Николаевич. Хладно­кровно посылая на смерть Каляевых, Иван Николаевич, он же Толстый, он же Раскин, он же Евно Азеф, руководи­тель Боевой организации партии эсеров, ничем не рисковал— ни жизнью, ни даже кошельком. Он с 1892 года был самым высокооплачиваемым агентом тайной полиции.

Мучительный опыт политических убийств в России неопровержимо свидетельствует о неразрывной связи тер­рора и политической провокации. Поли­ция, желая все знать о революционе­рах, шла на нарушение закона, на укры­вательство, возникала грязная, крова­вая закулисная возня, и вот на сцене очередной труп, и подчас это труп того самого человека, которому еще только что казалось, что он дергает ниточки марионеток.

В. К. Плеве говорил:

«Я знаю день, в который меня убьют. Это будет в один из четвергов. В четверг я выезжаю для доклада».

Министр догадывался, что Азефу, чтобы отводить от себя подозрения, постоянно нужна новая кровь: после губернатора — министр, после министра — великий князь. Опускаться до губернатора после члена император­ской фамилии Азеф не мог, Плеве был обречен.

Он предвидел обстоятельства собственной гибели. Начальник личной охраны Плеве был новатором — жизнь министра оберегали казачьи офицеры, пересаженные с лошадей на велосипеды. Ездили они плохо, наезжали на прохожих, на столбы, впивались в руль, что было силы, и, сидя в непривычном седле, стрелять никак не могли. Борис Савинков уверял Созонова, что тот сумеет прорваться к карете, лишь бы она не оказалась пустой.

15 июля 1904 года Плеве отправился на доклад к царю — он ездил в Петергоф с Балтийского вокзала. Погода стояла холодная, переменчивая, временами налетал дождь; Плеве ехал в за­крытой карете, окруженный эскортом казачьих офицеров на велосипедах. На мокрых булыжниках велосипедные колеса скользили, охрана оказалась бесполезной. Плеве был убит на месте, кучер тяжело ранен, на фотографии видны обломки кареты; Созонов приговорен к пожизненной каторге и покончил с собой в знак протеста против телесных наказаний.

Интересна история еще одного покушения, отраженного на другом снимке, гибель начальника охранки полковника Карпова, преемника Герасимова.

Ветеран динамитных мастерских, эсер Александр Петров, лишившийся ноги в результате случайного взрыва, вторично арестованный в Саратове в 1908 году, согласился стать секретным сотрудником охранки. Ему был организован фиктивный побег из психиатрической больницы и выезд за границу. Далее из-за халатности чинов охранки Петров был выпущен из поля зрения полиции. Лишенный поддержки Департамента, Петров покаялся перед революционерами, и ему позволили искупить вину убийством завербовавшего его Герасимова.

Прибыв в Петербург в декабре 1908 года, Петров затеял сложную интригу, сообщив Карпову, что Герасимов его, Петрова, руками хочет убрать товарища министра В. Д. Курлова, перебежавшего Герасимову дорогу по службе.

Карпов снял квартиру на Астрахан­ской улице и начал готовить ловушку для своего предшественника, а Петров тем временем поставил волчий капкан для всех троих — Карпова, Курлова и Герасимова.

Под круглый стол в гостиной эсеры поместили динамит, а электрические провода были выведены в прихожую, откуда Петров мог уничтожить и Герасимова, и тех, кто пришел скрытно послушать их разговор, Карпова и Курлова.

Но 18 декабря Карпов неожиданно заехал к Петрову с корзиной вина и закусок — отметить новоселье.

Когда Карпов попытался заменить несвежую скатерть на круглом столе, скрывавшую электрические провода, «Петров со словами «не надо, не надо, я сейчас сам все сделаю» закостылял в переднюю и там соединил провода»...

Политическая провокация, подобно раковой опухоли, разрасталась внутри государственного организма — Плеве начал создавать некую сверхсекретную полицию под руководством А. С. Скандракова — начальника личной охраны министра внутренних дел, своего рода сверхконтроль над сверхпровокациями. Впрочем, политическая провокация в России — предмет отдельного разговора.

В 1908 году кадеты внесли в Государственную думу запрос о деятельности провокаторов в системе полиции, о на­личии агентов-перевертышей. Кадеты доказали, что о подготовке покушения на дядю царя, великого князя Сергея Александровича, в Департаменте полиции знали и заняли позицию невмешательства.

В январе 1909 года, бывший директор Департамента полиции, эстляндский губернатор А. А. Лопухин был арестован и предан суду особого присутствия Сената по обвинению в выдаче Евно Азефа членам ЦК партии эсеров. Лопухин объяснил свой поступок желанием прекратить террористические акты и предотвратить дальнейшее разложение государственного механизма. Лопухин был приговорен к лишению всех прав, состояния и ссылке в каторжные работы на 5 лет.

Наиболее здравомыслящие руководители охранного отделения понимали, что «удержать революцию полицейскими мерами невозможно, что политика Плеве заключается в том, чтобы загонять болезнь внутрь, и что это ни к чему не приведет, кроме самого дурного исхода» — так докладывал в 1903 году полковник полиции С. В. Зубатов виднейшему деятелю петербургской бюрократии С. Ю. Витте.

Террор революционный, в ответ — террор правительственный; как отмщение — опять революционный, затем — снова правительственный. Маховик...

В результате — разобщенное, ослабленное общество со смещенными нравственными понятиями.

Нетерпение сердца, желание подправить, подтолкнуть историю, жажда мести за злодеяния власти, особые обстоятельства — таковы обычные попытки оправдать или объяснить террор. Вскрыть причины политических убийств можно, но ведь обстоятельства всегда «такие», а стремление искусственно ускорить ход событий к добру не ведет.

Не надо искать оправданий террору: их нет.

Нет такой страны, в истории которой террор принес благие перемены: хаос, неуверенность в завтрашнем дне, парализация здоровых сил нации — первые следствия террора.

Цель политических убийств — посеять смуту, ввергнуть общество в анархию.

Полицию бранили все, и было за что, но вот когда ее не стало, и начался безудержный разгул грабежей, убийств, налетов на квартиры, когда в ноябре — декабре 1917 года обыватель остался один на один с преступным миром, и пришлось создавать комитеты домовой обороны, в это отча­янное время многим хотелось крикнуть привычное:

— Полиция!

Со временем, разрушив прежний казенный дом, мы построили новый. Подобные заведения в любые времена не институт благородных девиц, но они необходимая часть государственной машины, средство самозащиты общества. А это значит, что казенный дом должен при всей специфичности и жестокости своего внутреннего устройства перестраиваться вместе со всеми, поворачиваясь лицом к справедливости и, в конечном счете, к человеку.